Мужественные мужчины и даже просто мужчины. Женственные женщины и не женщины вообще! Смотрите!!! Разглядите, как время летит и меняет даже то, что никогда не меняется, и вы увидите путь, который приведет вас в другой мир.
Оно рвалось из освобождения, заставляя смеяться над собственным смехом и плачем. Оно врезалось в остроту тайны самых затаенных желаний, оно появлялось, как луч света на фоне солнца, и разрушало рождение мысли о покое.
Оно появлялось всегда там, куда я смотрел, оно рождалось в моем видении и неизменно присутствовало в каждом звуке. Я впитывал это с запахом чая и со вкусом жизни. Оно пронизывало невидимой нитью все и связывало меня со всем, и бороться с этим было невозможно до тех пор, пока я не понял, что это …
Глупая правда заключена в бесконечности конечного. Она плохо видна, но очень ясно чувствуется. Она неконкретна в своей конкретности. Она прячется, как новая загадка в ответе, и хочется смеяться и плакать, когда ее понимаешь, но не можешь никому рассказать о ней.
Каждый раз, когда я смотрел в него, я видел глубокую синеву дали, сжимавшую в своих объятиях искорки светимости. Неясные тени загадочно мелькали в незнакомом пейзаже и окружали меня, вызывая странное ощущение, не похожее на обычное чувство страха. Откуда-то издалека, разрезав неясные звуки, донесся голос, назвавший мое имя. Он оторвал меня от моего увлекательного путешествия – разглядывания бильярдного шара.
С нестерпимой мукой он вонзал свое тело в тупую пелену дождя. Вновь и вновь что-то там внутри с глупым упорством толкало его на эти трудности. Его жизнь итак была нелегкой. Это чувство внутри было сильнее его, оно заставляло его делать глупости, за которыми неизменно следовало наказание. Ему и поделиться не с кем было. У каждого было что-то свое. Так думал дежурный троллейбус, возвращаясь в парк из последнего рейса.
Его лицо было светлым, оно выражало множество эмоциональных оттенков. Эти оттенки разграничивались тенью, и наложение теней и оттенков делали на лице его почти сплошную тень, и лицо его было темным и ничего не выражало.
Он стоял. Взгляд его был прикован к наблюдению собственного созерцания и, хоть это его и удивляло, но он все-таки стоял и понимал, что какая-то часть его отличается от той, которая стоит.
Слушайте меня, и я расскажу вам правила, по которым мы с вами будем жить. Эти правила выбраны из правил, в которых сконцентрирована суть правил, взятых из части правил, взятых с правой стороны жизни, а значит с правильной стороны. Если мы возьмем другую часть из правильной стороны жизни, то по отношению к нашей части эта часть будет левой, а, значит, не правой. И раз эта часть будет не правой, значит, она будет не правильной. Значит, правила, выбранные из правил, в которых сконцентрирована суть правил, взятых из другой части правильной стороны, будут неправильны, хоть и правильны.
Вы слушаете. Я говорю. И даже те, кто слушает и вслушивается в свое слушанье, перестают слышать мой голос не потому, что перестают понимать, а потому что слушанье отделяется от понимания, и вы начинаете слушать свое понимание, а не меня.
Он пробовал вкус струйки дыма, с удовольствием свернувшегося в кольца, но, все-таки, красноватый запах не давал ему покоя даже тогда, когда он спал во сне. И мысль эта ему казалась приторной.
Он нарисовал дома, деревья, людей, моря и озера, он научил их шуметь, кричать, радоваться и огорчаться. Он рисовал, лепил, строил и так увлекся, что не заметил как то, что он создал, уже схватило его мертвой хваткой и заставило его жить по собственным нарисованным законам. Он искал выход, но его все больше и больше опутывали нити законов, придуманных нарисованными людьми. И тогда он решился на последнее: он убежал, преступив законы, и стал преступником. Те, кто были им созданы, подумали, что он умер. Они плакали нарисованными слезами, когда опускали нарисованный гроб с его автопортретом в нарисованную землю. А он уже рисовал другие дома, деревья, моря и озера, других людей, связанных между собой другими законами.
Мир разглядывал меня, как диковинное животное. Взгляд его обжигал прикосновением к обнаженным нервам. Слезы счастья сверкали в безумном водовороте событий. Кусочки мира свертывались в безжалостно гармоничные пятна. Ожерелье звуков выливалось в торопливый шепот. Слов не разобрать, да и не надо, я от них устал, я хочу говорить, не говоря, я хочу плакать и смеяться, хочу останавливаться, смущенный взглядом, хочу краснеть от стыда.
Он хватался руками, пытаясь удержаться. Он смертельно боялся упасть, силы были на исходе. Надежда медленно умирала. Пальцы побелели в напряжении, стиснутые зубы были олицетворением борьбы за жизнь, из глаз рвалась тоска и безысходность. Еще мгновение, и… Но голос со стороны вдруг отвлек его: «Ты чего разлегся? Встань с земли и отряхнись!» «Странно» - подумал он – «Действительно, чего это я?».
Новые старые сказки
Эй! Слышишь меня? Это я – твое «я», кричу тебе из недр вселенской печали. Остатки моего сознания, пережеванные серым туманом тупости, уже растаяли в ее пищеварительном тракте. Чувства безнадежно завязли в толстых стенах. Только откуда-то снизу тонким лучиком света проникает надежда: придет время, и ты меня услышишь.
Видишь, как время вытягивает ветки деревьев и сморщивает стариков, смывает цивилизации и рождает поколения. Слышишь, как оно точит кирпичи и ржавчиной впитывается в железо. Чувствуешь, как безжалостно вбивает мысли в твою голову и потихонечку вытягивает из тебя жизнь. Торопись, оно уже пережило почти все твои чувства, и перепробовала твои ощущения. Единственное, во что оно не может пробраться – это мгновение, в котором ты сейчас.
Ты думаешь, память - это информация, спрессованная в битах жесткого диска твоего сознания. А, может быть, это иллюзия, подаренная нам временем. Нет. Память – это все, что отличает тебя от меня. Это эхо крика твоей неистовости, бесконечно отражающееся в лабиринтах настоящего.
Я давно его заприметила. Я люблю играть. Сразу я поселилась у него. Мне нравилось поджигать его рассудительность. Я медленно пропитывала собой его радость. Годами я раскачивала его равновесие и, в конце концов, я разрушила все и выскочила наружу, пытаясь заглянуть в его глаза. Но в глазах осталось удивление утекающей жизни. Он так и не увидел меня, свою тоску.
Прямо сейчас ты стоишь у порога! Прямо сейчас твоя жизнь может закончиться или начаться снова. Только прямо сейчас ты можешь что-то сделать. Завтра уже так же поздно, как и вчера.
Как-то я ударил палец молотком. Ноготь посинел. Эту метку на пальце я воспринял как знак свыше, потому что заметил, что, указывая им на болячки, эффективно лечил их или, указывая на мысленно представляемое событие, способен был влиять на него. А потом понял, что могу это делать любым пальцем. С тех пор меня занимает вопрос, сколько пальцев, и не только пальцев, надо перебить, и как часто это делать, чтобы убедиться, что моя жизнь, подобно метке на пальце, - только указание на меня.
